Просмотр сообщений

В этом разделе можно просмотреть все сообщения, сделанные этим пользователем.


Темы - Тымф

Страницы: [1] 2 3 ... 45
1
Парфюм РИ / О.В. Сергеева, Санкт-Петербург
« : 17 Февраль 2020, 23:58:39 »
Баночка под притёртую пробку, высота - 6,5 см. Надпись - Помада О.В. Сергеевой СПБ № 1041.

У Сергея в каталоге указано, что в 1894 году она пребывает в разделе "Косметическое производство. Косметический и парфюмерный товар" с адресом на углу Коломенской и Кузнечного. Работал на Коломенской по соседству, производство там представить сложно (если не на коленке помаду взбивали, распихивая по баночкам чайными ложками, что всё же не исключено), а вот магазинчик там был к месту по сию пору.

2
Чернила, тех/хим тара РИ / Флора
« : 17 Февраль 2020, 22:03:37 »
Версия - (магазин) "Флора", Тверская, 26, Москва, Дубрович Александр Васильевич.

Типичный чернильный флакон, высота - 10,5 см., происхождение - ЛО. Поиском пробил основные источники и взял за версию почти единственный не принадлежащий цветочной индустрии вариант (были ещё в Киеве краски). Обнаружился в сборнике "Вся Россия" за 1912 год в подразделе "Канцелярские принадлежности и писчебумажный товар" Московской Губернии. Версия не железобетонная, красивое название могло использоваться кем-то и до и после, будет в поиске. Кажется логичным искать производителя в Санкт-Петербурге и окрестностях, хотя из Москвы флакон мог приехать запросто.

3
Кирилл водогрей поделился фотками экстремально редкой раннесоветской бутылки.

Источник текста - gulikbeer.com.ua

4
Пивные кружки РИ / Новая Бавария
« : 09 Февраль 2020, 20:59:21 »
Прошу прощения, что затянул с выставлением фоток.  :uch_tiv: В гаджетах я пока ноль без палочки, и задача сохранить фотки на комп изрядно измучила.  :hi_hi_hi:

В общем, вопрос простой - бокал какого завода РИ на фото?

5
С Днём Рождения, Seva1922! Здоровья, удачи и благополучия, и непременного обретения особенно недостающих в коллекции и обиходе артефактов ;-)  :dr_ink:


 :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday

6
С мест докладывают. Британское онлайн-издание MailOnline на серьёзных щщах опубликовало чудесную статью. Ссылка в предыдущем предложении оставлена, чтобы любой мог убедиться, что всё это не выдумано админом, чтобы вас повеселить. То есть, повеселить надеюсь, но авторство источника радости и веселья присваивать не хочу. Итак, "встричяйте" чудеса от MailOnline.

Редкие винные бутылки XVII века, принадлежавшие графу Ковентри из ЗОЛОТОГО и черного стекла, обнаруженные строителем при работе на экскаваторе, будут выставлены на аукционе с 20.000 фунтов стерлингов.

- Рабочий находит роскошные винные бутылки, выкопанные на строительной площадке возле Киннерсли.
- Скорее всего, бутылки были изготовлены для Джорджа Вилльерса, 2-го графа Ковентри (1528-87). [Так в статье, хотя далее по тексту исправились на 1600-ые - Тымф]
- Хорошо сохранившиеся золотые инкрустированные бутылки несут печать графа Ковентри.

Клад инкрустированных золотом винных бутылок XVII века будет выставлен на аукцион со стартовой ценой в 20.000 фунтов стерлингов после того, как его случайно откопали на строительной площадке.

Семь "чрезвычайно редких" чёрных стеклянных фигурных бутылок были обнаружены в глине во время строительства в ноябре прошлого года и несут печать графа Ковентри.

В конце 1600-х годов граф жил в соседнем поместье Крум в Вустершире, и считается, что они принадлежали ему.

Считается, что ёмкости, восьми дюймов высотой, которые почти полностью сохранились, датируются 1650–1670 годами, во времена правления Карла II и гражданской войны.

Рабочий на JCB (бренд техники), который занимался земляными работами на площадке возле Киннерсли, Вустершир, заметил, что бутылки блеснули на солнце во время рутинной работы на экскаваторе.

Они будут проданы на аукционе BBR в Эльсекаре, Южный Йоркшир, в следующем месяце.

"Винные бутылки, которые датируются 1650-1670 годами, чрезвычайно редки, и то, что их можно можно отнести к графам Ковентри с помощью их клейм, это нечто особенное", - сказал Алан Блейкман, аукционист BBR Auctions.

"В то время вы должны были быть неприлично богатыми, чтобы делать свои собственные винные бутылки с клеймами, обеспечивающими дополнительный статус". [ :facepalm: ]

"Рабочий копал на экскаваторе JCB траншею для опор, когда нашёл их, и примечательно, что они выжили в таком хорошем состоянии".

7
В экспозиции временной выставки археологических находок из раскопок у палат Поганкина открывшейся 15 августа прошлого года в Псково-Изборском объединенном музее-заповеднике была выставлена чернильница XVII века, возможно, принадлежавшая купцу Поганкину. На первом и втором фото в экспозиции уже отреставрирована, судя по отлому посередине на скрине из видео про находки. Чернильница замечательная, вдвойне приятно, что найдена в локации, привязанной к известной персоне своего времени.

Источник 1,
Источник 2,
Источник 3.

8
На Ревью обнаружилось прекрасное - корица АО К.Эрманс и Ко с торговым знаком "Эрстъ". У Сергея Попкова в каталоге есть упоминание, что это дочерняя фирма, ЕМНИП, но чтобы и торговый знак совпадал, это что-то не до конца мной понимаемое.

9
С праздником всех! Мира и спокойствия нашей земле.

10
175 лет тому назад, в 1842 году, в деревне Суотниеми (ныне посёлок Яркое), в шести километрах от Кексгольма (ныне Приозерск) был открыт первый в Великом княжестве Финляндском фарфоро-фаянсовый завод.

Запустил новое производство губернский секретарь Христиан Вильгельм Лёфстрём (1792-1870). Согласно Табели о рангах, губернский секретарь – это чиновник 12-го класса, соответствовавший в армейской среде поручику. Лёфстрём служил в Сердоболе (ныне Сортавала), а в 1825 году приобрёл поместья в деревнях Суотниеми и Капеасалми (ныне "Платформа 148-й километр"). Через год сам перебрался в Кексгольмский уезд и поселился в приобретённых поместьях. Поначалу сдавал в аренду имение Суотниеми, но спустя полтора десятка лет решился на запуск производства фаянсовой посуды. Вероятно, он не мог не обратить внимания на залежи белой глины, которые, кстати, существуют там до сих пор.

Итак, получив все необходимые разрешения и одобрения властей, Суотниемский фарфоровый завод начал свою работу. В российской историографии он известен как завод Левстрема в Выборгской губернии. На антикварных форумах о нём говорится, что выпускал он фаянс невысокого качества, декорированный синими, зелёными и розовыми печатными бордюрами. Такая технология нанесения изображения на керамические или стеклянные изделия называется деколь, от французского слова декалькомания, когда изображение переносится на керамику с бумажной основы, а затем фиксируется высокотемпературным обжигом.

Ещё сообщается, что на заводе вырабатывался фарфор. А в 1860 году на производстве работали 46 человек. Точная дата закрытия неизвестна, продукция его встречается довольно редко.

Однако мы-то знаем, что Лёфстрёмы были вынуждены с предприятием расстаться, и оно было приобретено русскими купцами Артемьевыми в 1864 году. Артемьевы оказались в Кексгольме волею судьбы, впрочем, такое нередко случается в нашей жизни. Их сын Пётр Фёдорович (1840-1906), получив образование в Казанском университете, преподавал там французский язык. За сочувствие к Великой французской революции он был сослан в Кексгольмский уезд и некоторое время находился на покаянии в Коневском Рождество-Богородичном монастыре. Вся его семья – родители, четыре брата и сестра – последовала за ним из центральной России.

При Артемьевых ассортимент выпускаемой продукции был значительно расширен. Тогда были популярны изделия из майолики, белого фаянса, мелкозернистой, имитирующей мрамор керамики и фарфора. Изделия Суотниемского завода отличались яркими красками, тонким узором рисунка и высоко ценились у потребителя.

Но в 1873 году в Финляндии открылась фабрика по производству керамики и фарфора "Арабия", которая благополучно существует в Хельсинки до сих пор, хотя и говорят, что её продукция производится уже в Китае, тем не менее бренд такой есть. Она стала выпускать посуду попроще, лаконичнее, более подходившую для повседневного использования. К тому же у Суотниемского завода был серьёзный соперник – крупнейший поставщик майолики, фарфора и фаянса Кузнецовский завод (по-видимому, подразумеваются заводы Кузнецова в целом - прим. Тымфа), распространявший свою продукцию не только в России, но и во всей Европе. Поэтому производство на Суотниемском заводе стало постепенно сходить на нет, и в 1893 году он был закрыт. Но буквально за несколько лет до этого грустного события предприятие было продано Артемьевыми с аукциона, его выкупил прежний владелец Лёфстрём. Так велико было желание сохранить дело, начатое отцом.

Безусловно, для того времени полувековое существование фарфоро-фаянсового производства на территории Кексгольмского уезда имело огромное культурно-промышленное значение для развития всего региона.

Источник

Клеймо от Евгения 3822.

11
Ф/ф импорт / P.Regout, Maastricht
« : 24 Январь 2020, 16:42:45 »
Голландия, которую мы потеряли  :cry_ing:  :hi_hi_hi: Клеймо Евгения 3822.

12
С Днём Рождения, Алексей! Здоровья, удачи, благополучия, находок самых разных, надеюсь, и стеклянных, в их числе ;)  :dr_ink:

 :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday :dr_ink: :happybirthday

13
Александр Куприн. Винная бочка.


     В тот год ялтинский сезон был особенно многолюден и роскошен. Впрочем, надо сказать, что в Ялте существует не один сезон, а целых три: ситцевый, шелковый и бархатный. Ситцевый – самый продолжительный, самый неинтересный и самый тихий. Делают его обыкновенно приезжие студенты, курсистки, средней руки чиновники и, главным образом, больные. Они не ездят верхом, не пьют шампанского, не кокетничают с проводниками, селятся где-нибудь над Ялтой: в Аутке, в Ай-Василе, или Дерикое, или в татарских деревушках, и главная их слабость – посылать домой, на Север, открытки с видами Ялты, с восторженными описаниями красот Крыма. На огромных неуклюжих дилижансах "Бебеш" они ездят осматривать окрестности: Лесничество, Уч-Кош, Аи-Петри, Учан-су, Симеиз, Суук-су, Гурзуф, Алупку и другие. Местные жители, татары, у которых главное занятие – высасывать кровь из туристов, смотрят на эту публику свысока и обращаются с нею грубо и пренебрежительно.

     Само собою разумеется, что шелковый сезон – более нарядный и богатый. Публику этого сезона составляют: купечество выше чем среднего разбора, провинциальное дворянство, чиновники покрупнее и так далее. Тут уже жизнь разматывается пошире: многие ездят в горы верхом, но перед тем, как заказать лошадь, довольно-таки долго торгуются. В городском курзале начинаются балы, а в парке по вечерам играет прекрасный струнный оркестр. Номера в гостиницах почти все заняты, и цены на все нужное и ненужное возрастают вдвое и втрое. Но бархатный сезон! Это золотые дни для Ялты, да, пожалуй, и для всего крымского побережья. Он продолжается не более месяца и обыкновенно совпадает с последней неделей великого поста, с пасхой и фоминой неделей. Одни приезжают для того, чтобы избавиться от печальной необходимости делать визиты; другие – в качестве молодоженов, совершающих свадебную поездку; а третьи – их большинство – потому, что это модно, что в это время собирается в Ялте все знатное и богатое, что можно блеснуть туалетами и красотой, завязать выгодные знакомства. Природы, конечно, никто не замечает. А надо сказать, что именно в это раннее весеннее время Крым, весь в бело-розовой рамке цветущих яблонь, миндаля, груш, персиков и абрикосов, еще не пыльный, не зловонный, освеженный волшебным морским воздухом, – поистине прекрасен.

     В это время уже не торгуются с татарами, а просто нанимают верховых лошадей и проводника на весь сезон. О ценах никогда не спрашивают. Заказывают заранее по телеграфу несколько комнат в самых шикарных отелях и сыплют золото горстями налево и направо с такой милой бесцеремонностью, точно играют морскими гальками.

     Вот в один из этих бархатных сезонов, о котором благодаря, его блеску старожилы вспоминают чуть ли не до сих пор, приехал в Ялту Игнатий Игнатьевич Лешедко, товарищ прокурора из Петербурга, молодой человек, со связями, стоящий уже "на виду" (несмотря на свою молодость, он успел "зафиксировать" тридцать шесть смертных приговоров) и не особенно стесняющийся денежными средствами. По какой-то счастливой случайности ему удалось занять номере самой шикарной гостинице – "Россия", – правда, на самом верху, но марка отеля чего-нибудь да стоит!

     Быстро завязались знакомства. Так быстро, как это бывает только в Ялте: два-три человека, с которыми он встречался в обществе, хотя и мимоходом, один миллионер-золотопромышленник, которого Лешедко прошлой зимой обвинял, – и, надо сказать, совсем неудачно, – знаменитый певец, который хотя при первой встрече и не узнал прокурора, но сделал вид, что очень обрадован, и с милой актерской улыбкой, крепко пожимая руку Лешедко, пропел:

– Ка-ак же, ка-ак же, батенька! Еще бы не узнать. Рад, чрезвычайно рад увидеть вас. Ну, что новенького? Простите, ради бога: забыл имя и отчество. Ах, да! Ну, конечно, Игнатий Игнатьевич. Я сам хотел так сказать, но, знаете, боязнь переврать как-нибудь... неудобно, неприятно.

     Были также в Ялте две шикарные петербургские кокотки, знакомые прокурору по Медведю, Аквариуму и Эрнесту, Манька-Кудлашка и Надька-Драма. Но с ними он не считал нужным раскланиваться, хотя при встрече всегда боязливо отводил вбок глаза или начинал пристально рассматривать магазинные витрины. Когда же ему приходилось во время случайных встреч быть в присутствии знакомой дамы, он весь замирал и холодел от ужаса. В самом деле, что стоит этим отчаянным существам вдруг крикнуть ему вслед:"Здравствуй, Игнашка! Стыдно не узнавать своих друзей! Вспомни, как ты не заплатил Зинке проигранные на пари сто рублей!"

     А главным образом потому, что в это время он был заинтересован прелестной женщиной, баронессой Менцендорф, вдовой тридцати лет, пышной красавицей, взбалмошной, капризной и ребячливой. Была ли это любовь, – трудно сказать. В душу современных молодых людей, а в особенности товарищей прокурора, делающих большую, видную карьеру, не влезешь. Вернее всего предположить, что была здесь отчасти чувственность, отчасти самолюбивое удовольствие показываться повсюду в обществе блестящей светской женщины, которая своими туалетами от Пакена, именем, эффектной красотой и пленительной, грациозной эксцентричностью завоевала высокое звание царицы сезона, отчасти, – кто знает? – и миллионы прекрасной баронессы имели какую-нибудь притягательную силу. Ежедневно составлялись пикники, кавалькады, поездки верхом или в легоньких колясках-плетенках. Лешедко чувствовал, что на него глядят благосклонно, и между ним и. баронессой уже как будто наклевывался отдаленный, невинный флирт. Казалось, судьба явно улыбалась ему, но три вещи смущали прокурора. Первое – это то, что он плохо сидел на лошади. Стоя на земле, он был не только корректен, но, пожалуй, даже красив: хорошего роста, стройный, в синих тугих рейтузах, в форменной фуражке, в белоснежном коротком кителе, почти открывавшем его зад, с пенсне на носу, со стеком в руке, которым непринужденно похлопывал себя по лакированным сапогам, со своим выхоленным лицом породистого щенка. Но на лошади он окончательно проигрывал свои внешние достоинства. Еще когда лошадь шла шагом, ему удавалось принять, в подражание знакомым офицерам гвардейской кавалерии, натянутую, но сравнительно приличную посадку. Но когда кавалькада пускалась рысью или галопом, то душа прокурора уходила в пятки, шапка съезжала на затылок, локти болтались, как у деревенских мальчишек, которые скачут в ночное на неоседланных клячах, ноги то уходили по самые каблуки в стремена, то совсем выскакивали из стремян, и приходилось поневоле хвататься за гриву. "Черт возьми! – думал он в эти тяжелые минуты. – Что за глупость скакать как ошалелые! Спешить нам некуда – над нами не каплет. Положительно глупая затея!"

     Неприятнее всего было то, что баронесса Анна Владимировна бесцеремонно и громко смеялась над его "своеобразной", как она говорила, манерой ездить. Правда, она же на балах выбирала постоянным кавалером Лешедко, который, надо отдать ему справедливость, танцевал непринужденно, с большой легкостью и держался чрезвычайно изящно.

     Вторая неприятность заключалась в том, что ему никогда не удавалось остаться наедине с прелестной баронессой. Она всегда была окружена молодежью, пожилыми людьми и даже превосходительными старцами, и все это были сливки ялтинских гостей. Как ни старался Лешедко урвать хоть несколько минут тайного и пылкого разговора с Анной Владимировной, – этого ему никогда не удавалось. А третья беда, самая главная, состояла в том, что свита баронессы, рабски послушная ее фантазиям и причудам, вела безумно широкий образ жизни, и за ними поневоле приходилось Лешедко тянуться с таким усердием, что, казалось, вот-вот лопнут жилы или кости выйдут из суставов. А сезон между тем крепчал и крепчал, и цена на все поднималась с такой же быстротой, как ртуть в градуснике, который держат над горящей лампой.

     "Нет, – размышлял порою Лешедко по утрам, когда пил кофе, просматривал ресторанные счета и занимался отделкою своих ногтей. – Нет, черт возьми! Я иду неправильным путем. Необходимо сделать что-нибудь смелое, героическое, необыкновенное, что всегда так покоряет мечтательное сердце женщины! Но что? Что?"

     Однажды утром прибежал снизу мальчишка-комми, в коричневой куртке, сплошь усеянной сверху донизу золотыми пуговицами. – Вам записка от баронессы. Это случилось в первый раз, что Анна Владимировна написала ему. С некоторым волнением он разорвал длинный конверт с вензелем на левом верхнем углу, потянул в себя, нервно раздувая ноздри, странный волнующий аромат, которым благоухал сложенный вдвое листок бристольского картона с золотым обрезом, и прочитал следующее:

     "Зайдите ко мне на минутку. У меня есть для вас очень интересное предложение". В гостиной у Анны Владимировны он застал еще одного посетителя, и тотчас же радость его души померкла. Это был самый популярнейший человек во всей Ялте, Яков Сергеевич Калинович, очень удачливый врач, а также прекрасный беллетрист старинной, немного тенденциозной, но благородной школы. Кроме того, это был неутомимый пешеход. Как только у него вырывалось несколько свободных дней, он пускался в путь, шагая такими огромными шагами, что за ним, пожалуй, не угналась бы почтовая лошадь, и на ходу он все время разговаривал сам с собой: "Да. Нет. Глупо. Да. Неправильно. К черту!" И бил при этом палкой по встречным камням.

     Благодаря этой страсти к путешествиям он всех знал, и его все знали. На всем крымском побережье, от Судака до Балаклавы, все уважали его как знающего врача, любили как честного и душевного писателя, и кто только не передразнивал его манеру заикаться при страстных идейных спорах и при этом вытягивать подбородок из воротника и вылезать руками из манжет..

     Он сидел на низеньком мягком пуфе, причем колени его длинных пешеходных ног упирались ему чуть не в подбородок. Поздоровавшись с Лешедко, с которым он был знаком уже давно, доктор Калинович продолжал начатую речь: – Значит, вы согласны? Так не будем же откладывать дела в дальний ящик. Почему делать завтра то, что можно сделать сегодня? Кста-ати, я приглашен именно на сегодня. Конечно, вы всегда можете no-поехать и сами. Вас, без сомнения, примет все виноделие с распростертыми объятиями и примет, стоя на коленях. Я, если позволите, с удовольствием буду вам сопупутствовать. Но сегодня совсем исключительное дело. Мне как-то удалось вылечить жену заведующего погребом от довольно тяжелой болезни. С тех пор этот немец раз уже двадцать упрашивал меня поехать в его погреба и осмотреть их. Он все соблазнял меня каким-то необыкновенным вином, оставшимся еще от того времени, когда массандрские винные погреба не принадлежали правительству, а составляли частную собственность. От того времени осталось всего лишь несколько десятков очаровательнейших вин. И в складах виноделия так и называют эту коллекцию "Воронцовский музей". Выпить такого вина считает за громадную честь самый избалованный дегустатор. Да и помимо того, мы увидим очень много интересного. Ну что же, согласны, восхитительная?

     Через час большое общество, кто верхом, кто в экипажах, мчалось по массандрской дороге, поднимая клубы мелкой белой горячей пыли. Дорога шла все время в гору, обрамленная с обеих сторон сплошной изгородью крымских "каменных" дубов, опутанных плющом. В скором времени прибыли в Массандру и въехали в широкий двор виноделия. Их встретили почти все служащие там чиновники удельного ведомства. Популярность Якова Сергеевича и обаятельность баронессы сделали то, что все они наперерыв старались показать компании все, что есть в Массандре достопримечательного: тоннель, проходящий чуть ли не за версту в глубь горы, где температура зимой и летом стоит одинаковая, не колеблясь даже на сотую градуса, полтора миллиона бутылок разных вин, уже вполне готовых для продажи. Они стоят по обеим сторонам тоннеля в виде массивных, бесконечных призм, бочки для купажа, имеющие в себе более тысячи ведер, с днищами в два человеческих роста вышиной. Потом показали им весь сложный процесс мытья бутылок, наполнения, закупоривания, запечатывания, вплоть до наклейки ярлыка; все это быстро, бесшумно, с непостижимой механической ловкостью исполнялось многими десятками работников и работниц, одетых в одинаковые тиковые полосатые передники. Но, однако, в погребе было сыро и холодно, и баронесса, одетая весьма легко, в полупрозрачное кружевное платье, первая поежилась плечами и попросилась наверх, на солнце.

     Тотчас же была устроена дегустация, то есть проба вин, которая всегда происходит в передней комнате погреба. Там стояла приятная прохлада, и южное солнце ласково и весело вторгалось сквозь открытые широкие двустворные двери. Все уселись вокруг длинного стола. Он вместо скатерти был покрыт сплошным толстым стеклом. Сначала гостям дали расписаться в огромной посетительской книге, потом началось то священнодействие, которое называется дегустацией. Надо сказать, что это развлечение принадлежит к числу самых тяжелых и для непривычного человека гибельных. Сначала подавали легкое белое вино, потом легкое красное, и не одного типа, а нескольких, затем красное тяжелое и белое крепкое. Потом в таком же порядке следовали вина ароматные, вина типа марсалы, портвейн, херес всевозможных наименований, Asti Spumante, мускатное и в заключение ликерные: Lacrima Christi и розовая наливка. У всех в скором времени закружились головы, а главный рабочий (кулер), по указанию начальства, таскал все новые и новые бутылки. Ужаснее всего было то, что к этой чудовищной смеси не подавалось никаких закусок. Хотя бы сыр или орехи! Истинные виноделы презирают эти вещи и называют их пренебрежительно "бисквитами для пьяниц". Закружились головы даже у самих хозяев, из которых каждый, конечно, считал себя тонким знатоком вин, и заплелись языки. Они щеголяли перед посетительницами, и уж, конечно, главным образом перед Анной Владимировной, самыми удивительными, самыми непонятными характеристиками вин:"Это вино кулантное. Это вино не успело еще опомниться. Это – вкусовое, а то – больше питьевое. Строптивое винишко, но ничего – обыграется. Лафит немножко бесхарактерный, брыкливое вино, обещающее, буржуазное, горьковатое, типа лоз St.-Estephe" и так далее.

14
Строго говоря, Сергиевских завода было два, и назывались они и стеклянными, и хрустальными. Краткие выжимки из материалов по истории завода прилагаются. Сопровождаю их последовательными скринами из статистики РИ, по которым видно, что с местоположением завода путались и в те времена.

В XIX веке основным предприятием Рузского уезда (на самом деле, Подольского, а затем Верейского - примечание Тымфа) был стекольный завод в поселке Дорохово. До октябрьской революции 1917 года предприятие называлось Сергиевским стеклянным заводом Бромлея. Английский корабельщик Джон Бромлей был поклонником Наполеона. Добровольцем он ходил в 1812 году с французской армией на Москву. После поражения французов остался в России, поселившись сначала в Волоколамске, а потом в Москве. Три его сына, бывшие ганноверские подданные, принявшие российское подданство, - Эдуард, Эмиль и Федор, - были предприимчивыми, головастыми и работящими людьми. В 1880 году появляется Сергиевский стеклянный завод купца Эдуарда Ивановича Бромлея. Первоначально производство было открыто в селе Сергиевском (оно же Березки Десненской волости Подольского уезда). На современной карте на месте завода расположен детский оздоровительный лагерь Берёзки. Это место находится рядом с Киевским шоссе, вблизи протекает речка Незнайка. Только в 1897 году, спустя 17 лет, производство перевели в Шелковку (прежнее название станции Дорохово). Его хозяйкой стала дочь Федора Ивановича Бромлея - Эльвира Фёдоровна Бромлей.

Дороховский (а правильно говоря, - Сергиевский - примечание Тымфа) стекольный завод выпускал аптекарскую, парфюмерную, кондитерскую, столовую посуду, пробирки для химических опытов, а также стекло для керосиновых ламп. Стекло было разного цвета, преимущественно белое и зеленое. Продукция поставлялась аптекарской фирме Феррейна и колониальной компании Андреева в Москве.

15
Клеймо завода "З-Д. САРС." обнаружилось на Мешке, спасибо Мишке-везунчику. Клеймо хорошо датируемо - с 1934 по 1941 гг. Согласно истории завода, к выпуску аптечной посуды на заводе приступили с 1934 года. Прекратили выпускать её в декабре 1941 года.

Возможно, как несколько сужающую датировку, можно рассматривать преобразование 16 февраля 1939 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР населенного пункта Завод-Сарс в посёлок Сарс. Однако оценить влияние этого преобразования на клеймо практически невозможно, точка после "З-Д" мало понятна, а вот после "САРС" предполагает сокращение от "Сарсинский". Так что, возможно, потолок датировки - февраль 1939 г., но уверенно утверждать это нельзя. В любом случае - клеймо нечастое.

История Сарсинского стекольного завода.

Страницы: [1] 2 3 ... 45